Джим снова улыбнулся.
Ну это не беда! - сказал он.
Я получил справку от одного бывшего клерка нотариальной конторы, который теперь в нашем взводе.
Значит, все-таки наш брак настоящий.
Да, пожалуй.
Что ж, сэр, оставляю ее здесь, пока не вернусь.
Джим вдруг сразу изменился, в лице у него появилось такое выражение, будто он вот-вот заплачет; оба стояли и так глядели друг на друга, словно были здесь совсем одни.
Жилица столяра в доме по соседству со школой заиграла на рояле арию из оперы "Миньон": "Ты знаешь край..." И с тех пор, как только услышу я эту мелодию, хотя звучит она нечасто в наши дни, когда к гармонии относятся с презрением, передо мною снова возникают образы Джима и Бетти, я вижу их, стоящих в широкой полосе солнечного света, полной пляшущих, золотых пылинок.
В этом воспоминании для меня сосредоточился весь Drang {Напор, натиск (нем.).} (как говорят немцы) тех ужасных лет, когда брак, рождение ребенка, смерть - все, что составляет человеческую жизнь, весь ее ритм, ускорялось до предела, когда делалось все то, чего не следует делать просвещенному человечеству, и не делалась большая часть того, что следовало делать.
Который час, сэр? - вдруг спросил Джим.
Пять часов.
Господи, мне надо бежать.
На вокзал.
Мой вещевой мешок там.
Можно ей остаться здесь, сэр? Я кивнул головой и вышел в другую комнату.
Когда я вернулся, Бетти сидела, уронив голову на руки, за той самой залитой чернилами партой, где она всегда сидела в школьные годы.
